Вышедшего на днях на свободу политзаключенного Дмитрия БОНДАРЕНКО поставили на профилактический учет в уголовно-исполнительной комиссии Ленинского района. Накануне на пресс-конференции он ответил на вопросы журналистов.
В течении двух лет у координатора гражданской кампании «Европейская Беларусь» Дмитрия Бондаренко остается судимость. За ним будет установлено «профилактическое наблюдение», которое означает, что к нему домой могут приходить сотрудники милиции и примерно раз в месяц «приглашать» для проведения «профилактических» бесед. Через год, если Бондаренко «не будет нарушать законы», он может ходатайствовать о досрочном снятии судимости. Если политик будет уезжать из города больше чем на месяц, он должен заранее предупредить милицию.
- Дмитрий, за решеткой у вас были большие проблемы со здоровьем. Почему вас не освободили раньше?
- Наверное, из чувства гуманизма.
- Насколько ваши условия содержания отличались от условий нахождения в неволе Андрея Санникова?
- В СИЗО КГБ первые два месяца приходилось достаточно тяжело, но я пересекался с людьми, которые сидели в камере вместе с Санниковым, и знаю, что у Андрея условия были значительно хуже. Да и не знаю я, как бы вел себя, если бы знал, что моя жена сидит в соседней камере. У нас было отключено телевидение, но затем показали сюжеты, как сына Андрея Санникова хотят забрать у бабушки. Это было продемонстрировано на всю Беларусь, на весь мир. Мол, мы можем сделать с кандидатом в президенты и его семьей все что угодно. Это был акт величайшей драмы.
- А на вас были попытки давления?
- Были, но я сразу сказал: “Есть границы, которые я переходить не буду”. Предупредил, что в случае чего могу покончить с собой. Это было мое осознанное решение. Я говорил об этом в тюрьме, на “зоне” и, возможно, именно это создало мне определенный коридор, когда меня не трогали.
- Как к вам относились осужденные? У вас ведь фамилия не настолько известная, как у кандидатов в президенты…
- Там нормально относились ко всем, кто сидит по политическим мотивам. Тоже были приказы не контактировать со мной. Но политзаключенные – это сила. В колонии было много людей, которые отбывали наказание по экономическим статьям. И вот я им говорил: «Политических в тюрьмах около десяти человек, но за нас сражаются, о нас пишут в газетах. А вас – тысячи, но вы никому не нужны, разрозненные». Это находило свою поддержку. Я хочу сказать, что «политических» в колониях на самом деле – единицы, но тысячи, которые пострадали от власти. Люди с надеждой ожидают амнистии, изменений в Уголовном законодательстве. И это наш долг сегодня говорить о тех людях, чьи права нарушаются за решеткой. Я имею в виду в первую очередь тех, кто осужден по экономическим преступлениям. Это люди, которые могли бы приносить пользу стране. Я понял, что сегодня даже быть чиновником очень опасно. Если человек занимает государственную должность, то вероятность того, что он окажется за решеткой гораздо выше, чем у обычного гражданина. Это ненормальная ситуация. Вообще, условия пребывания за решеткой – это особая тема для разговора.
- Когда вы находились в изоляторе КГБ, не пересекались с Коноваловым и Ковалевым, которые затем были расстреляны по обвинению в теракте?
- Я знаю, что после взрыва теракт вообще хотели повесить на политических оппонентов власти. Но лично для меня был очень тяжелый момент, когда по телевизору я услышал три основные официальные версии теракта. И первая – недовольство приговорами по политическим делам. Ситуация была опасная, но у власти хватило ума начать отрабатывать реальные версии. Я знал, обвиняемые в теракте находятся в изоляторе рядом. Было слышно, что их допрашивали ночью.
- Каким вам сейчас кажутся события 19 декабря и арест после этого?
- Физическая боль, которая растянута во времени, - это неприятно. Я без пафоса скажу, что иногда казалось – лучше бы сразу расстреляли. Но надо было жить и выживать. Мы чувствовали поддержку с воли, и это очень помогало. Так что спасибо всем!
Добро пожаловать в реальность!