В одной из клиник Варшавы сейчас решается судьба 13-летнего подростка. Его мать — эмигрантка из Беларуси Ирина, живущая в Польше уже четыре года, впервые согласилась подробно рассказать о том, что происходит в их семье. «Я долго думала, что это просто возраст, — признается она. — Что он перерастет. Что это какая-то подростковая глупость. Но потом стало страшно».
«Его интересуют только деньги»
По словам Ирины, изменения начались не вчера. Но в последнее время стали особенно заметными:
«Его интересуют, как ни странно, только деньги. Деньги и развлечения. Что-то вкусное, что-то прикольное, чем можно похвастаться перед одноклассниками. Я пыталась с ним разговаривать, объяснять, что деньги не появляются просто так… Но он как будто не слышит».
Женщина подчеркивает: речь не о бедности. В семье есть все необходимое, иногда — больше, чем необходимо:
«У нас есть собака, за которую мы заплатили больше тысячи евро. Ребенок носит кроссовки за 200, у него крутой «макбук» и много всего. Мы не живем в нищете. Но при этом он может просто зайти в магазин и украсть шоколадку».
«Когда я попыталась ограничить — он начал воровать»
Попытки установить границы привели к неожиданному результату:
«Я подумала: хорошо, значит, нужно вводить ограничения. Давать меньше денег, объяснять, контролировать. И вот тогда он начал воровать. Сначала у меня, потом у родственников. Потом — в магазинах».
Ситуация вышла за пределы семьи. Были контакты с полицией, в школе знают о происходящем.
«Это уже не история про “он не слушается”. Это история, где я не понимаю, что с ним происходит», — признается женщина.
Резкий переезд и потеря привычного мира
Отдельно мать говорит о том, что, возможно, стало одним из ключевых факторов.
Четыре года назад семья вынужденно уехала из Беларуси. Ребенок оказался вырван из привычной среды — школы, друзей, языка, социальной роли.
«Он тогда был маленький, и мне казалось, что он адаптируется. Дети же гибкие… Но сейчас я думаю: может быть, это все внутри копилось. Он потерял все, что для него было стабильным. И, возможно, до сих пор не нашел, на что это заменить», — говорит Ирина.
По ее словам, настоящих друзей в новой стране у сына так и не появилось:
«Есть какие-то ребята, но это не близость. Скорее, попытка соответствовать и показать себя».
«Мы не справляемся сами»
Семья обратилась к психотерапевту. После нескольких встреч специалист порекомендовал более глубокую диагностику:
«Он сказал, что это может быть начало серьезных проблем. И что нужно полное обследование. Возможно — стационар».
Сейчас мать стоит перед выбором: отдавать ли сына в подростковое психиатрическое отделение:
«Мне страшно. Я не хочу, чтобы он чувствовал, что мы его “сдали”. Но я уже понимаю, что мы сами не справляемся».
«Я просто хочу вернуть с ним контакт»
В конце разговора мать формулирует свою главную боль очень просто: «Я понимаю, что дело не в шоколадках. И не в деньгах. Я просто не чувствую с ним контакта. Как будто он где-то отдельно, и я не могу до него дотянуться».
Сейчас ее задача — принять решение, которое может стать поворотным:
«Если это шанс помочь ему — значит, нужно идти туда. Просто очень страшно сделать что-то не так».
Эта история — не единичный случай. Специалисты отмечают: подростковые кризисы в условиях эмиграции часто проходят острее и глубже. И чем раньше семья обращается за помощью, тем больше шансов вернуть не только контроль над поведением, но и, что важнее, утраченный контакт.
Комментарий психолога Марины Пташук:
— Когда ко мне приходят родители с похожими историями, первое, что я стараюсь сделать — немного сместить фокус. Потому что почти всегда разговор начинается с поведения: «ворует», «не слышит», «интересуют только деньги».
Но за этим поведением всегда есть причина.
Кражи у подростков — это не про деньги. И не про «испорченный характер». Это про внутреннее состояние, с которым ребенок не справляется иначе. Это может быть импульсивность, может быть внутреннее напряжение, может быть ощущение пустоты или отсутствие опоры.
В истории, которую вы описываете, я вижу сразу несколько факторов риска.
Первый — это миграция. Резкий переезд, потеря привычной среды, школы, языка, статуса среди сверстников. Взрослым часто кажется, что дети «адаптируются быстрее». Но на практике дети просто реже могут это проговорить. Они не всегда понимают, что с ними происходит, и не умеют это выразить.
Если этот опыт не был прожит — он остается внутри. И может проявляться через поведение.
Второй фактор — отсутствие устойчивых связей. Когда у подростка нет ощущения «я кому-то важен», «меня принимают», он начинает искать замену. Деньги, вещи, внешние атрибуты становятся способом получить хоть какое-то подтверждение собственной значимости.
Но это не работает в долгую. И тогда поведение может становиться более рискованным.
Третий момент — это повторяемость краж, несмотря на последствия. Это важный сигнал. Он может говорить о снижении контроля импульсов. В таких случаях мы всегда должны думать шире: есть ли там СДВГ, есть ли расстройства поведения, есть ли другие состояния, которые требуют не только воспитательных мер.
И здесь я хочу отдельно сказать про стационар.
Стационарное обследование — это не наказание, это инструмент. Он дает возможность увидеть ребенка в динамике, провести полноценную диагностику, понять, что именно происходит, и подобрать помощь.
Но решающим является не только само решение, а то, как оно будет подано.
Если ребенок слышит: «с тобой что-то не так» — он закрывается.
Если он слышит: «мы видим, что тебе трудно, и хотим тебе помочь», появляется шанс на сотрудничество.
И, возможно, самое важное.
Родителям в таких ситуациях очень хочется «починить поведение». Убрать кражи, наладить дисциплину, вернуть контроль. Это понятное желание, но в основе всегда лежит вопрос отношений.
Не «как сделать, чтобы он не воровал», а «как вернуть с ним контакт».
Потому что именно через контакт появляются и границы, и доверие, и возможность что-то менять.
Хотите рассказать свою историю? Мы на связи: @ex_presslive
Добро пожаловать в реальность!