Ирина Халип: «Я считаю, что 19 декабря было благом»

Как Санников и его команда собирались побеждать? Кто из кандидатов на самом деле собрал необходимое количество подписей? Почему относительно либеральная избирательная кампания завершилась так брутально? Об этом и многом другом читайте во второй части беседы с Ириной Халип в рамках проекта «Выборы: Реконструкция».

Первую часть беседы читайте здесь.

— И как вы собирались побеждать?

— Площадь. Других вариантов не было. На второй тур Лукашенко все равно бы никогда не согласился.

— А что должно было произойти на Площади? Какие шаги предпринимались, чтобы организовать ту самую Площадь, которая приведет к победе?

— Надо было учитывать и то, что было раньше у нас, и то, что было в других государствах. Все развивается чаще всего спонтанно.

В 2006 году, мне кажется, нельзя было расходиться. Я помню: люди готовы были стоять и чувствовали себя обманутыми, когда им было сказано: уходите. Многое могло бы пойти по-другому.

Поэтому я была уверена теперь, что расходиться нельзя. Андрей тоже считал так. Обсуждался вопрос: стоять или идти? И помню, что я говорила ему: стоять холодно, зима. Андрей же считал, что пока не объявлены официальные результаты (хотя понятно, какие они будут), нельзя говорить, что мы идем.

Куда идти? Вариантов много. К Центризбиркому требовать честного подсчета голосов, к телевидению с требованием эфира…

— В итоге получилось по-твоему. Пошли. А кто повел?

— Я не знаю. До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Не знаю, от кого прозвучало это предложение. Народу же было много на площади. Я встречала знакомых, с кем-то перебрасывалась какими-то фразами. А потом вдруг — раз – и мы уже куда-то идем.

Мне самой было бы интересно узнать, откуда эта мысль возникла. Знаю, что Коля Статкевич вообще стоять не собирался. Он даже в каком-то интервью перед выборами сказал: «Все, ребята, я стою 20 минут, а потом иду. Кто со мной – вперед!»

Потом на площади Статкевич мне говорил, что думал идти на резиденцию, но там все было оцеплено, и стало понятно, что будут стрелять без предупреждения.

Движение началось с не с того конца площади, где находились кандидаты, а с противоположного. И я не знаю, кто был во главе колонны. Люди двинулись, и кандидаты тоже.

Участок на Октябрьской, от дома офицеров до Энгельса, был оцеплен. С одной и с другой стороны стояла милицейская цепочка. Внутри было свободное пространство. Все плавно обходили эту цепочку. Мы подошли. И тут получилось, что народ идет, а нас не пропускают.

Вот тогда и произошел тот инцидент, кадры которого очень любили показывать по БТ и на всех судах -- как я препираюсь с начальником ГАИ. Это еще тогда, когда Усс ему сказал, что, мол, генералом будешь. И на суде потом говорили, что в этом и есть состав преступления -- он генеральское звание предлагал начальнику ГАИ.

В конце концов, мы тоже просто обогнули эту цепочку с правой стороны и пошли. Но получилось, что мы уже оказались в центре. Народ шел быстро и, чтобы догнать голову колонны, надо было бы просто бежать.

— То есть вы пошли к Дому правительства, потому что туда шли все остальные?

— Да.

— И в Дома правительства вас никто не ждал? И никаких предварительных договоренностей, как некоторые говорили, с Сидорским или еще с кем, у Санникова не было?

— Я ж говорю, что Санников вообще не собирался идти до оглашения результатов, но коль люди двинулись… Надо было все-таки совершать какие-то действия. Знаете, это не лучший вариант, если бы на Площади кандидаты стали выяснять отношения. На мой взгляд, переговоры с правительством – это была не худшая идея.

— Расскажи, как развивались события уже на площади Независимости.

— У памятника Ленина продолжились выступления, потому что митинг на Октябрьской был очень короткий. Хватало людей, которые хотели выступить.

Звон стекла раздался, когда мы стояли у памятника Ленину. Мы сразу двинулись туда. Но там стояла плотная стена. Мы видели только огромное количество спин операторов, журналистов, фотокорреспондентов... Я не видела ни одного человека, кто бы в этом участвовал.

Когда в начале мая я наконец получила доступ к компьютеру и Интернету, то стала просматривать все записи с Площади. Нигде не зафиксирован первый удар. Непонятно, кто те люди, которые первыми начали бить стекла. Заметьте, даже в этом фильме, что демонстрировали по ТВ, показывали уже разгар событий. Они не показали начало.

Это вызывает у меня вполне естественные сомнения. Если бы какой-то член БНФ, «Европейской Беларуси» или еще какой оппозиционер нанес первый удар, это бы показывали по БТ круглосуточно. А ведь ГБуха рассказывала, что у них там было около 200 камер.

— В этот момент Санников выступал в роли наблюдателя?

— Да. К такому повороту событий, надо сказать, не был готов никто. Причем я помню, что буквально накануне 19-го я давала интервью «Голосу Америки», и меня спрашивали: «А что, если толпа станет неуправляемой? Ведь бывает же эффект толпы, когда любая инициатива снизу находит отклик». И я им отвечала, что такого в Беларуси быть не может, что у нас народ законопослушный, дисциплинированный, и, если будут провокации, никто на это не пойдет. А вот оказалось, что случилось.

— А что подвигло Санникова идти на переговоры?

— Это делал не только Санников. Я помню Рымашевского, Статкевича, Усса. Стекла были уже разбиты. Помню испуганные лица спецназовцев. Санников и Статкевич обратились к ним и попросили позвать кого-то из начальства. Было понятно, что сейчас для начала нужно разговаривать именно с милицейским руководством. Ситуация развивалась совершенно непредсказуемо, и мы уже начали понимать, что могут быть фатальные последствия.

Но никто так и не вышел. Какое-то время мы еще стояли, ну а потом посыпались войска.

«Последней каплей, после которой нас начали уничтожать, был сюжет на «Евроньюс»»

— Исключая 19-е число, что было самым сложным в кампании?

— Трудный вопрос. Сложным было все. Легче сказать, что было самым простым. Это сбор подписей. Мы сами не ожидали, что все будет так быстро и успешно.

А потом все было сложно. Было сложно разговаривать со всеми участниками кампании. Я не участвовала в этих переговорах, но видела: Андрей приходил оттуда как выжатый лимон. Трудно было с деньгами. Со временем.

Но никогда не возникала мысль все бросить и сняться. Наоборот, все шло по нарастающей. Я видела, как меняется Андрей, как за этот короткий период он из непубличного политика превратился в прекрасного оратора.

— В чем, на твой взгляд, была главная ошибка демократических сил в этой кампании?

— В том, что не был составлен сценарий Площади по пунктам. Надо было как в режиссерском сценарии сделать раскадровку: если площадь оцеплена, то делаем так, если свободна, то так, если идем, то идем сюда, если оцепление, то сюда. Вплоть до того, с кем вести переговоры, чего требовать.

Я все-таки считаю, что Площадь – это ключевой момент. Никто ж всерьез не рассчитывал на реальные цифры с избирательных участков. Было понятно, что кампания эта скорее мобилизационная, и конечным пунктом ее должна была стать именно Площадь.

— Но ты же понимаешь, что сценарий, утвержденный всеми участниками, неизменно попадал бы в руки КГБ.

— Безусловно. И это проблема. К тому же не следует исключать, что у кого-то из собравшихся на площади 40 тысяч могут быть и свои планы.

— С точки зрения сегодняшнего опыта, что бы ты изменила в кампании, будь такая возможность?

— Я, пожалуй, начала бы вести переговоры со всеми командами, течениями, движениями, личностями не после старта кампании, а после принятия решения. Может, если бы все они стали разговаривать между собой до объявления президентских выборов, был бы какой-то другой расклад. Не было бы этого большого количества кандидатов. В том числе и тех, кто не собрал подписи.

— А кто не собрал?

— Лучше говорить о том, кто собрал. Это Санников, Некляев и, возможно, Романчук.

— А то, что не было единого кандидата, это, с твоей точки зрения, хорошо или плохо?

— Это скорее хорошо. Мы сегодня не ведем разговор о выборах, какими они должны быть. Например, если бы в Америке демократы или республиканцы выдвинут пять человек, то им уже точно не победить. Но у нас речь идет о мобилизации, и в этом плане много кандидатов было даже неплохо. Это девять часов эфира, дебаты, где кандидаты вели себя достойно.

Люди смогли увидеть, что в Беларуси есть нормальные политики. Личности. Не отморозки, как любит выражаться действующая власть, а абсолютно вменяемые, с нормальными программами, с нормальной речью, а не низкосортной блатной феней.

— Можешь выдвинуть версию, почему относительно либеральная избирательная кампания завершилась так брутально?

— На мой взгляд, все это было спланировано силовиками по личному приказу Лукашенко, отданному по одной простой причине: он впервые осознал, что не побеждает. Даже в 2006 году он, безусловно, не набирал те 80 с лишним процентов, но 52-53 было бы. Сейчас он однозначно не побеждал в первом туре, и это для него было настолько невозможно принять, что он видел только один выход: уничтожить всех, просто расправиться. Что он собственно и сделал. Кто-то сел, кто-то сдался, потому что испугался, кто-то завербовался. В общем, Лукашенко провел зачистку.

— А почему именно на вашу семью обрушилось столько гнева?

— По нашей семье просто проехали танком. Мой непосредственный начальник, редактор «Новой газеты» Дима Муратов, как-то сказал: Лукашенко не может простить Санникову даже того, что тот свободно разговаривает на нескольких языках. Это другой тип политика: европейский, образованный, с опытом, пришедший в политику не из колхоза, а с должности посла, который живет в нормальной семье, чей ребенок растет в любви мамы, папы, бабушек, дедушки...

Многие вообще высказывают предположение, что последней каплей, после которой нас начали уничтожать, был сюжет на «Евроньюс» 19 декабря, где показывали двух голосующих кандидатов: Лукашенко с Колей и Андрея со всей семьей.

Я считаю, что причина в личной ненависти. Опять же появилась возможность отомстить не только Санникову, но и мне. Да, я не политик, я журналист. Но вы знаете, что журналистов Лукашенко тоже ненавидит. Особенно после моих многолетних публицистических творений. Наверное, думал, что после этого я заткнусь. Нет.

Когда я сидела, к Лукашенко обращались многие люди, имеющие к нему доступ – и иностранные граждане, и церковные иерархи, и лидеры других государств, и знаменитые хоккеисты: «Освободите Халип!» Он посылал всех: «Просите за кого-нибудь другого!»

Мне даже в тюрьме КГБ один высокопоставленный начальник говорил: «Вы нам лично вообще не нужны. Нашей структуре не нужно, чтобы вы сидели. Но мы ничего не можем сделать — персональный заказ».

И, тем не менее, несмотря на все те ужасы, через которые пришлось пройти и до сих пор приходится, я считаю, что 19 декабря было благом. Лукашенко прошел точку невозврата. Даже те, кто поддавался на госпропаганду, считал, что оппозиция — это пятая колонна, которая за западные деньги ездит и рассказывает, что у нас все плохо, даже эти люди наконец начали задумываться и анализировать.

Теперь стало все очень четко понятно, где черное, где белое. Дымовая завеса рассеялась.