Анна Курис — 23-летняя девушка, которую осудили за более 200 сторис из архива в Инстаграм с критикой войны. Ее полтора года продержали в заключении, а затем выдворили из страны. Она рассказала Вясне про отсутствие адекватной медицинской помощи, безразличие тюремной администрации и тяжелые условия быта.
«Я сидела за то, что была против войны»
Первоначально Анну задержали по административной статье. Она предполагает, что заявление на нее написал парень, с которым она отказалась встречаться.
— Он мне сказал, что напишет на меня заявление, потому что он знает, какие у меня сохраненки, — вспоминает девушка. — Я подумала, что это бред. Тогда я отделалась административкой. Но через полгода мне пришло уведомление, что на меня завели дело по уголовной статье, потому что нашли истории в архиве инстаграм. Надеялась на «домашнюю химию», но дали реальный срок.
По сути я сидела за то, что была против войны. В 2020 году мне было 17 лет, я нигде не участвовала и никуда не ходила. И когда я сидела в СИЗО, думала, что меня отпустят на «химию», и я больше не буду ничего писать и комментировать, буду сидеть тихо. Но когда меня посадили, я поняла, что расскажу вообще все.
Первые 10 дней она провела в ИВС. Несмотря на лето, там было очень холодно, женщины спали на полу. Передачи передали только через три дня. Там худший рацион из всех мест, где была Анна.
— Я выжила только на чае, — вспоминает девушка. — На десятый день меня забрала скорая, потому что я стала задыхаться. Наверное, это было от стресса, потому что в больнице все прошло само.
При задержании у меня забрали телефон. А я состояла в учебном чате, где мы просто делились домашкой.
В итоге забрали девочку, которая была админом этого чата, и мальчика, который поделился там какой-то неполитической новостью, и еще одну девочку. Они все отсидели по 10 суток. Еще со мной в ИВС сидела женщина, которую задержали за пересланное мужу сообщение о землятрясении в Турции.
«Сотрудники не верили в головную боль»
До колонии Анна несколько месяцев провела в СИЗО Бреста с другими политзаключенными. Среди них была девушка, которая написала донос на своего парня — якобы, он участвовал в митинге. В итоге сказали, что у него состава преступления нет, а у нее — есть. И посадили за участие в Маршах.
Была политзаключенная, которая сидела за донат в пять евро в фонд спортивной солидарности. И еще одна соседка — женщина, которая сидела за митинг в 2020 году. Пока она была в заключении, ее сына забрали в интернат, потому что родственники не хотели его забирать.
В СИЗО Бреста заключенные сталкиваются с фактическим отсутствием медицинской помощи. У Анны были проблемы с кишечником, но лекарств не было. Поэтому она просто лежала на полу, плакала и была готова, чтобы сотрудники писали на нее рапорты — лишь бы что-то изменилось.
Ситуация улучшилась, только благодаря активному вмешательству ее бабушки, которая писала жалобы в Минздрав и ходила на приемы к руководству СИЗО. В результате Анне разрешили постельный режим на 4 часа в день, что существенно облегчило ее состояние.
В колонии Гомеля проблемы с кишечником почти полностью исчезли, обострившись лишь один раз на почве стресса из-за работы.
— Мне рассказывали историю, как у женщины было кровотечение — внематочная беременность, — но скорую ей не вызывали до последнего, — говорит Анна. — Когда врачи все же приехали, они сказали, что еще пару часов — и женщина бы умерла. Другая девушка упала со второго яруса кровати. Нога у нее была синяя, она не могла ходить. Но ей не сделали никакого снимка — просто наложили бинты.
В заключении саму Анну преследовали мигрени, которые в очередной раз показывали равнодушие со стороны сотрудников колонии — они просто «не верили» в головную боль. Врач отказалась выдать какие-то лекарства, когда Анна была на длительном свидании, аргументируя это нормальной температурой, давлением и тем, что она «тоже спит с головной болью».
— В колонии дежурный врач-психиатр выдавал таблетки от давления, которые не помогают при мигрени, — рассказывает Анна. — Но если голова начинала болеть с утра, иногда я понимала, что из-за нехватки времени я либо чищу зубы, либо иду за таблеткой.
К концу 2024 года в колонии закончились даже базовые препараты (от простуды, обезболивающие) из-за отсутствия финансирования. Заключенным предлагали заказывать их из дома. Но в еще более уязвимом положении находились иностранки.
— У одной из украинок, которая сидела за наркотики, были проблемы со щитовидкой, — рассказывает Анна. — По ней это было даже видно из-за опухлости, поэтому ей постоянно нужны были гормоны. Но они закончились, а она не смогла ничего сделать, потому что родственников в Беларуси у нее нет, а из Украины было проблемно доставить.
Если же кому-то из заключенных становилось плохо на территории колонии, в санчасть ее несли другие заключенные, но не на носилках, а в одеяле.
«Это ненормально, ненормально»
Анна рассказывает, что в гомельской колонии прессинг касался всех групп женщин — попадали под него и люди с инвалидностью, и пожилые женщины. Однажды политзаключенная наблюдала из окна цеха, как женщина с инвалидностью (у нее был диагноз эпилепсия) в мороз около четырех часов вымакивала огромную лужу тряпкой в ведро.
— Руководство посчитало, что это достаточно справедливо — чтобы человек на морозе вымывал лужу тряпкой за вынесенный кусочек хлеба из столовой, — говорит Анна. — Еще одну политзаключенную позвали на КПП якобы для освобождения, но потом снова задержали сразу же.
Упоминает Анна и случаи, когда администрация и сотрудники использовали обыски и проверку формы для унижения достоинства женщин. Одну из девушек вызвали на досмотр из-за ложного доноса о наличии пирсинга в интимных местах.
— Ей сказали: «раздевайся, досмотрим», — вспоминает Анна. — А потом — «садись и раздвигай ноги…» Это ненормально, просто ненормально…
Еще один из оперативников срывал прозрачные окошки для бейджей прямо с груди девушек. Просто так отрывал его — это обычное домогательство.
«На меня составили рапорт за нарисованного мелом котенка»
Почти все заключенные работают на швейном производстве («швейке»). Анна описывает это как тяжелый процесс, сопряженный с психологическим давлением, мизерной оплатой и абсурдными наказаниями.
Например, она получала около 20 рублей в месяц, так как основная сумма вычиталась за питание, одежду, иски и другие расходы. Тех, кто не умеет шить, заставляют учиться в условиях постоянного стресса.
— Там есть мастера — это гражданские люди, которые следят за процессом, — говорит Анна. — У нас был просто отвратительный мастер. Меня посадили за машинку, а у меня ничего не получалось (я и не особо хотела). А мне говорят, что нужно шить быстро! И вот два месяца, которые я сидела, они на меня постоянно орали.
В итоге у нее получилось перейти на позицию лекальщика (разметки ткани мелом). Это нравилось девушке больше, и она даже ускорила многие процессы. Однако ее нашли, за что наказать.
— На меня составили рапорт за нарисованного мелом котенка на ткани, — улыбается Анна. — Я хотела поднять настроение людям, это совсем не портило ткань, потому что я сразу его стерла. Вся бригада была в восторге. Все меня всегда благодарили. А сотрудница дала писать мне объяснение, почему я нарисовала котенка.
Я спрашиваю, серьезно ли мне писать, что я хотела поднять людям настроение? Она говорит: «Пишите: я нарисовала котенка по собственной недисциплинированности».
Еще одна политзаключенная пенсионерка получила рапорт за то, что поделилась с другой пенсионеркой долькой мандарина.
Но физическая работа в колонии не ограничивается цехом, их постоянно привлекают к хозяйственным работам. Например, они таскают в огромных тележках песок, цемент и камни.
Еще Анна вспоминает случай, когда один из оперативников приказал взять воду, добавить какой-то шампунь, чтобы была пена, и вылить его на деревянный пол, чтобы потом вымыть. Когда женщины начали мыть пол, пришли контролеры и стали ругать их, что они заливают отряд внизу.
— Еще у меня была куратор Дроздова, — рассказывает Анна. — Она как-то вызвала меня поговорить, кто я и за что сижу. Я объяснила. Она говорит: «Надо было ехать воевать. Вы или едьте, или молчите».
«Когда я увидела украинский флаг, была в полном восторге»
Жизнь героини после освобождения началась с неожиданной депортации в Украину. Анна не ожидала освобождения, потому что думала, что освобождают медийных людей. Несмотря на первоначальный стресс, она описывает процесс адаптации как очень быстрый и успешный.
— Я была уверена, что нас сейчас будут расстреливать, — вспоминает Анна первые мысли после того, как в колонии ей сказали собираться. — Я сидела и плакала. Нам связали руки скотчем и повезли куда-то. Уже когда я увидела украинский флаг, была в полном восторге.
Я попала, куда хотела, потому что с детства очень люблю Украину. Правда, там нельзя было остаться и я выбрала Литву. В колонии нам показывали, как плохо живут беженцы в Европе. Что они живут на вокзале, питаются кашей… Я смотрела и понимала, что вряд ли нам показывают реальные события, но есть люди, которые этому верят.
Сейчас Анна прошла медицинское обследование и обучилась на курсах маникюра. Но главным отличием в новой жизни стало отсутствие постоянного страха перед силовиками.
— В Беларуси я сидела, тряслась, — вспоминает она. — Вижу человека в форме — все, у меня начинается просто... Я думала, что я до конца жизни буду... просто трястись. Но еще как только увидела украинских полицейских, сразу подумала: «Господи, какие прекрасные люди, как меня и правда охраняют. И мне так спокойно!»
Добро пожаловать в реальность!