Вопрос о детской эвтаназии в Беларуси нельзя даже поднимать

Во время принятия закона в зале бельгийского парламента прозвучало: «Убийцы!»

Анна Горчакова, директор минского детского хосписа, на момент принятия закона находилась в Бомбее на телеконференции, посвященной данной проблеме. Она рассказала www.interfax.by, что причиной, по которой бельгийские власти подняли этот вопрос, послужила история четырехлетней девочки. У ребенка была опухоль лица, которая все время продолжала увеличиваться, пока не начала перекрывать дыхательные пути. Малышка медленно умирала от удушья. У врачей было два варианта: либо оставить ребенка и дать ему умереть, либо прооперировать, точно зная, что организм этого не перенесет (ее анализы давали точный прогноз). В итоге ребенок умер на операционном столе. Эта история подняла давние дискуссии и привела к принятию законопроекта.

1. Ребенок должен быть неизлечимо болен и испытывать страдания, которые несовместимы с жизнью.

2. Он должен понимать, что такое эвтаназия, и быть согласным с ней.

3. Родители должны дать такое разрешение.

В Бельгии законопроект подвергся жесткой критике. 175 бельгийских педиатров подписали открытое письмо против закона, заявляя, что в нем нет необходимости, и современная медицина может справляться с болью. По сведениям агентства Reuters, в зале во время принятия документа какой-то мужчина крикнул: «Убийцы!».

Защитники проекта говорят, что закон затронет очень небольшое количество детей. В соседних Нидерландах, где такой закон принят в 2002 году, дети могут просить об эвтаназии с 12 лет. За все это время о праве ухода попросили всего пятеро детей. Однако сам факт принятия закона означает пересечение невидимой этической черты – так считают его противники.

Глава католической церкви в Брюсселе Андре-Джозеф Леонард заявил: «Они еще слишком малы, чтобы принимать решения по поводу экономических вопросов или вопросов, касающихся их чувств, но внезапно они стали способны принимать решения по поводу того, что кто-то даст им умереть».

«Лично я против детской эвтаназии. Однако считаю, что Бельгия поступила верно, принимая такое решение», – заявила Анна Горчакова. По ее словам, когда ведутся дискуссии об уходе из жизни взрослого, всегда приходится учитывать скользкие юридические вопросы наследования.

Вопрос детской эвтаназии – чисто моральный, этический и очень острый. Любая мама сделает все для спасения своего ребенка: перепробует любые лекарства, достанет средства на лечение любыми способами и будет бороться до конца. Однако когда родители сталкиваются с безнадежным диагнозом, надеяться или нет, каждый решает сам. Бывают ситуации, когда родители, наблюдая страдания своего умирающего малыша, сами просят доктора сделать ему спасительный укол. Такие истории не единичны и случаются во всех странах мира, хотя, конечно, не афишируются. Бельгийский закон – это еще и защита для врачей, которые согласились удовлетворить родительскую просьбу.

Проблема детской эвтаназии невероятно сложна и выходит за рамки морали и религии. Как можно измерить страдания того или иного человека? Только мысленно примерив на себя.

Об это говорит Лариса Богданович, заместитель председателя постоянной комиссии палаты представителей по труду и социальным вопросам: «Современная медицина в состоянии справиться с болью. Больной ребенок и больной взрослый – это совершенно разные понятия. Любой взрослый при температуре 39 будет лежать пластом, а ребенок может почувствовать только усталость. Я не говорю, что детская боль при, например, последних стадиях рака – это что-то, с чем можно легко справиться. Я о том, что мы этого себе представить не можем».

Лариса Богданович, в прошлом – главный врач медицинского центра реабилитации для детей с психоневрологическими  заболеваниями, говорит о том, что дети сами редко осознают, что страдают. Именно поэтому «право детей решать» – это очень спорно. Ребенок «идет» за своим родителем: если сдался первый, второму ничего не остается.

«Поймите, семьи, в которых растут эти дети, не могут без надежды. Они всегда, при любых обстоятельствах надеются, что их детям станет лучше, что придумают какие-нибудь новые лекарства. Тем более что такие случаи уже имели место. В 1982 году, когда я начинала работать с детьми-инвалидами, тетрада Фалло (порок сердца) считался приговором ребенку. Сейчас такие операции делаются, люди с ними живут, выходят замуж, женятся, рожают детей», – считает Лариса Богданович.

Директор детского хосписа Анна Горчакова указывает на другие ситуации. Она часто видит, что родители не могут смириться с неизбежным. Даже при однозначных прогнозах собирают деньги на лечение: берут в долг  у родственников, ищут помощи на интернет-ресурсах, жертвуют всем. В итоге ребенок проводит последние дни на операционном столе и в больничных койках вместо того, чтобы побыть с мамой то время, что ему отмерено.

«За мою двадцатилетнюю практику ни один ребенок, который мог быть спасен, не умер. Если существует даже мизерная надежда, средства всегда находятся. У нас есть фонд, в который можно обратиться в таких случаях», – заявила директор детского хосписа.

По словам Анны Горчаковой, даже само обсуждение введения эвтаназии в Беларуси невозможно: «Пока что мы не находимся на таком уровне технической оснащенности, чтобы могли с полной ответственностью заявить, что сделали для ребенка все, что могли».

Другая преграда для введения эвтаназии, по мнению директора минского хосписа, в нашей ментальности: мы сами не готовы к таким решениям. «Наша культура – эта культура страдания. Мы выросли в христианстве, и хотим мы верить, или нет, однако оно влияет на нас очень сильно. Факт самоубийства или убийства другого человека для нас настолько непереносим, что зачастую с ним не сравнятся никакие физические страдания. Тем более, если это убийство ребенка».

Такого же мнения придерживается и Лариса Богданович: «Наши мамы никогда не согласятся на детскую эвтаназию. Более того: поднимется волна возмущения даже при самом обсуждении этого вопроса. Я не глубоко верующий человек. Однако за многолетнюю карьеру вблизи тяжелой детской инвалидности я очень четко поняла, что такая жизнь – это тоже жизнь, и, какая бы она ни была, она ценна. Я против детской эвтаназии. Я не считаю себя той, кто имеет право решать. А вы?».