Для того и выстрелили. Чтобы пути назад не было

Почему – быстро?

Точной версии у меня нет. Думаю, для того чтобы не уговаривали ни внешние, ни внутренние правозащитники вернуться к пересмотру дела и изучить, насколько именно приговор за недоносительство в данном конкретном случае был соразмерен вине.

Тут же группа интернет-товарищей начала обсуждать: дескать, Александр Лукашенко готов был помиловать Ковалева, но правозащитники и мать, не к месту политизировавшие вопрос, помешали ему это сделать.

Вопрос о милосердии белорусского президента – сродни вопросу о милосердии испанской инквизиции: та тоже, как известно, никого сама не убивала, а, передавая еретиков в руки королевского правосудия, просила при этом не проливать кровь. И действительно – не проливали. Сжигали, правда, заживо, иногда в виде особой милости удушая жертву уже после того, как она ощутит языки пламени, лижущего ее ноги. Вряд ли инквизиторы лицемерили: нравы были такие.

Ощущение скорострельности в исполнении приговора Ковалеву вовсе не связано с тем, что кто-либо склонен сочувствовать террористам. Просто и власть не сумела убедить значительную часть общества в том, что следствие велось корректно и правильно, и расстрел совпал с резким обострением страстей вокруг белорусско-европейских отношений. А вопрос о моратории на смертную казнь – Республика Беларусь, напомним, остается единственным государством в Европе, где смертные приговоры регулярно исполняются – крайне болезненно воспринимается лично Александром Григорьевичем. Лукашенко не любит, когда его «наклоняют». Точку предпочитает ставить он сам.

В данном случае точку заменила пуля.

Да, может быть, и был шанс, что президент передумает. Но даже если и передумает, пуля назад, в ствол расстрельного пистолета, уже не вернется. Жизнь Владиславу Ковалеву не возвратишь. И милосердие – буде оно внезапно проснется – не применишь.

Собственно, для того и выстрелили. Чтобы пути назад не было.

Но когда к входу в ту самую станцию минского метрополитена понесли цветы, свечи и портрет расстрелянного недоносителя Ковалева, и нескольких участников этой несанкционированной акции даже задержала милиция, то речь шла вовсе не о солидарности с Ковалевым. В конце концов, подозрения в его причастности к взрыву у кого-то вполне могли быть.

Солидарность была с матерью.

С Любовью Ковалевой.

Один раз мне довелось говорить с этой женщиной. Да, у нее были глаза, полные слез. Да, голос дрожал. Но при этом она сохраняла чувство собственного достоинства. У Акутагавы есть рассказ «Платок». Там к японскому профессору, специалисту по творчеству Достоевского, приходит мать его ученика. Они пьют чай, разговаривают. И когда при прощании профессор просит передать поклон сыну, мать сообщает учителю о его смерти. Ни взглядом, ни интонацией до того она не выдала своих чувств – и только руки выдавали ее, непроизвольно сжимая платок.

Вот такой я запомню Любовь Ковалеву.

И именно поэтому я не верю в причастность ее сына к взрыву. В ту степень причастности, при которой даже теоретически был возможен смертный приговор.

Но пулю назад в ствол не загонишь. Именно поэтому не оставляет ощущение беспомощности – как если бы черная пустая глазница расстрельного пистолета столь же холодно смотрела в затылок и тебе.