Когда и на каких условиях Александр Лукашенко готов вести диалог со своими оппонентами? Будет ли он вести такой диалог, если протест проиграет? Могут ли Москва и Запад договориться о Беларуси через голову белорусов?
На эти темы спорят политологи Евгений Прейгерман и Артем Шрайбман и политические обозреватели "Свободы" Юрий Дракохруст и Виталий Цыганков.
Шрайбман: Ответ на вопрос, о чем можно вести диалог с Лукашенко сейчас — ни о чем. Он сейчас не в духе его вести. Я написал о том, как может выглядеть "дорожная карта" выхода из кризиса, когда он достигнет той фазы, когда у Лукашенко созреет воля к победе. У него или у людей из его окружения. Переговоры могут быть о новой Конституции, которая отменила бы должность полновластного президента.
Важно дать властной стороне ощущение, что они не сдают страну врагам, что они переформатируют страну в некое коллективное управление, где у них есть шанс вернуть власть при победе на демократических выборах.
Единственным посредником в этих переговорах могут быть Церкви.
Повторю - это не о сегодняшней оппозицию, не о сегодняшнем Лукашенко и не о сегодняшней Беларуси.
Цыганков: Если оппозиция ухудшит свои позиции, то власть тем более не пойдет ни на какие переговоры, она будет «закатывать в асфальт» то, что останется живое. Нужно положительно оценить самую идею Артема. Пусть власть знает, что есть не только ее сторонники - и те, кто хотел бы, чтобы Лукашенко сидел в тюрьме.
Когдп Лукашенко на что-то подобное пойдет? Возможно, и никогда. Это может случиться только тогда, когда соответствующая атмосфера создастся в его окружении и у него не будет другого выхода.
Прейгерман: Я говорил о диалоге, когда это не было модно и когда не было крови. Тогда мы могли не рисковать независимостью. После первого после выборов звонка Лукашенко Путину мы ее уже ограничили. Когда я в апреле предлагал диалог, Виталий писал, что это предложение сдаться. Теперь уже и Виталий называет предложение Артема полезным. Так где мы все, вся наша элита, была тогда, когда это надо было начинать?
В нынешних условиях о чем может быть диалог, если Коля Лукашенко бегает в спецназовской униформе? Когда Артем говорит, что его предложение - на перспективу, для меня оно становится еще более детским.
Цыганков: Смысл вашего, Евгений, статьи был - не высовывайтесь, а то будет хуже. Разве не так? Я что-то тогда не так понял?
Прейгерман: Вы вообще ничего не понимаете - ни тогда, ни сейчас. Смысл был в том, что если вы знаете, что по соседству с вами живет зверь, то если вы хотите проверить его звериный оскал, то пожалуйста. Вот вы оказались в этих абсолютно нечеловеческих условиях. Но к тому же мы можем потерять и независимость. Если вы понимаете, что это зверь, нет никакого смысла лезть ему в пасть. Нужно найти возможность, чтобы страну сберечь.
Человека от зверя отличает способность мыслить.
Цыганков: Ну, это как сказать, что заключенные Освенцима или дети Хатыни виноваты в том, что их бросили в огонь.
Шрайбман: Критика Евгения немного мимо. Ваш текст был о том, что не нужно друг на друга кричать. Вы не говорили о том, о чем нужно вести диалог. Я же сейчас преподаю предмет, о котором нужно вести диалог — о транзите власти. Сегодня оппозиция, которая имеет голос в лице Координационного совета, не говорит о радикализме. И тогда, и сейчас основное препятствие диалога лежит на стороне власти.
Прейгерман: Имеет смысл понять проблему, а ее нужно принять. Сегодня мы ее принимаем только потому, что у нас уже погибли люди, кровь пролилась. Если есть стороны, для которых даже остатки суверенитета - это ценность, то на их уровне должна вестись дискуссия, и это когда-то может привести к тому, что у нас, возможно, через парламент может сложиться ситуация, когда там будут представлены разные силы. Власть на данный момент не использовала не то что весь, но даже большую часть того арсенала, который она имеет. Если надо будет, Лукашенко поедет к Путину и попросит даже войска. И в этом отличие от таджикских и других сценариев соглашения.
Цыганков: Координационный совет и другие люди по эту сторону делают самые мирные и спокойные, компромиссные, диалоговые заявления. Что они еще могут сделать для диалога, если власть их игнорирует?
Прейгерман: Авторитарная система — это когда вас могут убить в ответ на претензию на власть. Я не говорю, что диалог нас привел бы к чудесному результату. Но последние 5-6 лет был процесс по той же внешней политике, где мы увидели, что люди с разных сторон могут соглашаться с тем, что есть определенные общие ценности. Был фактический внешнеполитический консенсус. А теперь надеялись, что покажем силу - и власть рассыплется. Ну вот так не получается.
Цыганков: Наша сторона в самом лучшем случае может предъявить мирные протесты и забастовки. В Польше в 1989 году поляки понимали, что СССР уже не введет танки. Если бы иностранные игроки смогли договориться о какой-то совместной позиции, тогда ситуация могла бы как-то сдвинуться.
Шрайбман: Здесь есть два препятствия. Доверие между Западом и Россией даже не такое, какое было в конце Майдана, когда им удалось наладить какое-то посредничество. В Молдове в 2019 году у каждой из сторон была своя партия. В Беларуси есть существенное влияние России и почти никакого влияния Запада. Россия может сказать Западу - а вы тут кто? Хотите поговорить с Тихановской? Ну, попейте с ней кофе в Вильне. А мы будем разговаривать с Лукашенко и с остальными внутри страны. А второе препятствие - это Лукашенко. А его спросили? А может он несогласен с этим внешнеполитическим консенсусом и не хочет никуда уходить. И он сядет в бункер и будет отстреливаться. Диалог невозможен, пока одна сторона настолько сильнее другой. Не имеет смысла призывать моську к диалогу со слоном.
Перевод с бел. — EX-PRESS.BY
Добро пожаловать в реальность!