Встретился с Сергеем, активистом так называемого дворового протеста. Встретились, поговорили. Злоупотреблю вашим вниманием, сокращать интервью не хочется, пишет журналист и издатель Борис Пастернак.
— Ты меня интересуешь как идеолог. Ты такой упертый, ходишь и ходишь. Даже тогда, когда многие ходить перестали. Я правильно понимаю, что протест ушел преимущественно в Сеть? В Сети ведь куча народу с флагами, цепочки солидарности стоят. А что «в реале» происходит?
— Во-первых, я и не «идеолог», и не «упертый». Просто я знаю, что у нашего протеста возможен только один результат. Вопрос лишь в том, когда он придет. В опросах, которые проводятся «из-за бугра» среди протестной части населения, всегда есть вопрос «Как долго вы собираетесь протестовать?» Варианты: «Сколько потребуется», «Месяц». «До Нового года», «Неделю» и так далее. 80 процентов выбирают первый пункт — «Сколько потребуется». Так что это не я такой упертый — такова вообще идеология этого протеста.
Насчет того, что протест ушел в Сеть. Но таков современный мир: нет картинки — нет события. Прошел бы 200-тысячный марш, и его не смогли бы заснять — считай, что его не было. Но картинку в Сети наполовину создавали сами власти. Это они оцепляли улицы, выставляли посты и выкатывали боевую технику, лупили людей дубинками. Когда поняли, в каком виде они предстают, принялись лихорадочно глушить картинку — убирать фоторепортеров, не допускать журналистов, сбивать дроны…
— То есть власть тоже живет в реалиях современного мира.
— Естественно. Продавать во внешний мир что-то надо. Надо рассказывать, что протест сдулся — значит не должно быть картинки. И сейчас они предъявляют некоторые промежуточные итоги: протест выдавили из центра, погода не способствует активности, коронавирус опять же. С ним, кстати, полная хана. У нас в каждой группе по два-три человека сообщают, что выбывают по болезни или на самоизоляцию. Но картинку можно делать совершенно спокойно: собрались тридцать человек во дворе, покричали «Жыве!», сфотографировались с флагами — и вот вам картинка. Она показывает, что протест — есть! А то, что вы не пускаете его на улицы, что там его встретят дубинками, а то и пулями — ну ладно, мы это учитываем. Мы же не самоубийцы.
Вы по воскресеньям гоняете — народ начал ходить по пятницам и субботам. В Кунцевщине вчера походили колонной сорок минут. А это для районного марша очень неплохо. За сорок минут ты обходишь несколько кварталов и демонстрируешь свое присутствие. Но как только был получен сигнал, что замечены бусики, народ разошелся. От тактики открытого протеста переходим к тактике партизанской борьбы.
Картинки, которые сейчас идут из дворов, очень показательны. Сегодня нас прибежали разгонять какие-то ВВшники, взвод. И среди них несколько человек в гражданском, явно инструкторы и надсмотрщики. Следят, чтобы ребята работали, а не дурака валяли. А то выскочат, скажут, что никого нет и вернутся.
— А как к ним поступает информация об акциях протеста?
— Вот чем им удалось слегка нам подгадить, так это распространением информации, что в наших чатах сидят тихари. Но теперь народ просто держит это в уме.
— То есть дворовыми чатами уже пользоваться опасно?
— В дворовом чате четыреста человек. Стандартная ситуация любой кооперации: есть общий чат, место для обсуждения. И есть закрытые чаты инициативных групп, в которых люди четко знают друг друга. Каждое сообщение не анонимно, а от человека, которого ты знаешь. Кунцевщина организовалась без всяких анонсов буквально за пятнадцать минут. Скинули сообщение «Выходим. У кого есть возможность, присоединяйтесь». Вся организация заняла, конечно, больше времени, но на поверхности — 15 минут до, 40 минут прогулки, и все. Среагировать на такое невозможно. Кого ты пошлешь? ДПС-ников? Чтобы они сказали «ребята, разойдитесь?» Ребята скажут «ага» и разойдутся на пять минут.
— А что подъехать и сказать «ребята, разойдитесь», уже не работает?
— Сказать «вы нарушаете» в наших нынешних условиях — это не сказать ничего. Тебя могут взять в любой момент и пришить все что угодно. Представьте, что в оккупированном немцами Минске к тебе подходит офицер и говорит «вы нарушаете». Ты понимаешь, что виноват ты будешь в любом случае.
— Я сам сравнивал наш режим с оккупационным. Но все равно ведь это метафора.
— Они разговаривают на нашем языке. «Когда блок-фюрер в РУВД заговорил по-русски, я очень удивился», — написал с сарказмом один из задержанных. А все остальное — их поведение, реакция жителей на них…
— Давай о реакции жителей.
— Когда нас в воскресенье в первый раз разгоняли, бежал взвод ВВ, скорей всего срочники, а на горке гуляли мамы и бабушки с детьми. Мамы и бабушки сказали им все, что они думают.
— Процитируй.
— «Что ж это такое! Каратели уже по двору бегают! Фашисты! Кто ж вас нарожал!»
— А солдаты бегут мимо и делают вид, что не слышат?
— Ну да. А что им делать? Их предварительно накачивают: «Вас будут унижать, на вас будут психологически давить. Не поддавайтесь на эти провокации!» Но одно дело, когда тебя «психологически унижает» какой-то пацан, твой ровесник, а когда это люди возраста и вида твоих родителей…
— Интересно, никто из солдат не реагирует?
— Я не в той ситуации, чтобы посреди всего этого хапуна остановиться и попытаться объективно оценить происходящее. Моя задача в этот момент выйти из-под удара.
— В этих небольших группах уже все друг друга знают?
— В дворовых да, конечно. Ну, и в районных многие примелькались. Понимаешь, что ты этого человека уже встречал.
— Но вы же примелькались не только друг другу, но и «карателям-фашистам»?
— А чем? Одеждой? А им разве не все равно кого хватать?
— А им уже стало все равно? Они уже не бьют по штабам?
— Они, похоже, переместили огонь со штабов на тех, кого можно достать. Их задача —запугать кого только можно идиотизмом и жестокостью. Прийти и впаять 15 суток за флаг, вывешенный на балконе — это идиотизм и жестокость. И некоторые люди задумаются, стоит ли так рисковать. Если раньше тебя абстрактно предупреждали, то теперь ты можешь огрести. Это показное беззаконие и показная жестокость.
— Методом борьбы с протестом сделали демонстративное беззаконие?
— Демонстративное беззаконие было с самого начала. И это не метод борьбы, а мейнстримный путь удержания власти. Друзьям все — врагам закон. Это не Лукашенко первый придумал. Другое дело, что сейчас все это выносится в информационное пространство, чтобы запугать остальных. Невозможно посадить всех, у кого висят флаги. Нужно заставить людей бояться вывешивать флаги. Они с августа пытаются заставить людей бояться выходить на марши. Они же ничего не могут сделать с маршами. Единственный способ — заставить бояться.
— Ты как-то сказал фразу «Пока мы выходим, вам платят пенсии и зарплаты…»
— Это я процитировал мысль, которая мне кажется очень верной. «Пока мы ходим, вас лечат и вас учат. Как только мы перестанем выходить, вас тут же начнут давить, притеснять и увольнять». А ходят, кстати, больше всего те, кто лучше всех лечит и лучше всех учит. Пока власти есть чем заняться — хотя бы оформлять всех задержанных — у нее не будет времени и сил оформлять протоколы за те же флаги на балконах. Как только народ опустит руки, эта агония может растянуться. Сейчас все работает на то, чтобы агония власти закончилась как можно быстрей. Она могла закончиться в августе-сентябре. Увы, не получилось. Сейчас есть ощущение, что она может закончиться по весне. Причем очередным спусковым крючком может стать, например, то самое Всебелорусское собрание. Или еще что-нибудь. Что произошло 25 октября 1917 года? Да ничего.
— Но предположим, что Всебелорусское собрание состоится и примет некие решения по сохранению власти Лукашенко…
— Он может завтра хоть императором себя объявить и провести коронацию. Но это не будет признано никем — ни снаружи, ни внутри. На чем все держалось до этих выборов? «Ну да, сфальсифицировали общий результат, но за него ж все равно проголосовали в деревне, в райцентре…» А теперь все уверены, все знают, что ничего подобного! Это, конечно, не 3 процента, но, по самым щедрым оценкам, никак не больше 30. Это значит, что минимум 70 процентов населения страны не желают жить под его властью.
Все то протестное голосование, которое прошло 9 августа, мигрировало во внутреннее убеждение в том, что так дальше нельзя. Все, что происходило в стране после выборов, ни одного человека не убедило в том, что зря он не проголосовал за Лукашенко. А обратных случаев сколько угодно. То, что большинство против, оформилось еще до выборов. А с выборами это стало просто очевидным. Все знают, что за него меньшинство.
— А если он начнет некую либерализацию?
— Не начнет. Никогда. Я эту пацанскую психологию знаю. Стоять насмерть, даже тогда, когда ты полностью неправ, тебя сто раз уличили, над тобой смеются — все равно ни шагу назад. Закручивание гаек — и ничего другого быть не может. Даже если бы сейчас все остановилось и схлопнулось, никакого отката назад не случилось бы. Законы заработать уже не могли бы. Потому что никого из МВД нельзя ни за что наказывать. Хотя они такого наворотили. Крутить гайки назад уже нельзя — только давить.
— Но ты считаешь, что задавить протест не удается?
— Они обезглавили всю республиканскую структуру. А теперь они начали бороться с дворами, а их обезглавить невозможно, у них нет четкой структуры. Например, сегодняшнее место и время сбора во дворе назначил я. Потому что время подходило, а никто еще не вышел. Меня за это, наверное, можно упечь, но это означает только то, что в следующий раз другой назначит. Назначает не руководитель организации, а первый вышедший. Вот и все.
Добро пожаловать в реальность!