Разное время жизни. Чиновники не успевают переориентироваться по «национальному вопросу»

Напомним и историю с вызывающей по степени некорректности цитатой на памятнике Пушкину в Могилеве, и совсем уже недавний пример с появлением на школьном сайте Гродно брошюры, трактующей как раз пропаганду языка и культуры как потенциальную угрозу этой самой государственности и чуть ли не как признак экстремизма.

Не будем заведомо обвинять власть в неискренности. В конце концов, «вежливые зеленые человечки» в Крыму и недвусмысленные угрозы авторов агентства «Регнум» неизбежно должны были если не напугать, то хотя бы насторожить высшее руководство страны. И слова бывшего руководителя БРСМ — свидетельство признания властью того факта, о котором видные деятели белорусской культуры говорили уже давно: нужно не только клясться в нерушимости дружбы и братства, но и задумываться о каких-то фундаментальных отличиях одного народа от другого. Хорошо звучала фраза о том, что «белорусы — те же русские, но со знаком качества», однако — до аннексии Крыма. 

Если сравнить государственный механизм с автомобилем, то можно сказать: люди, в нем сидящие, уже начали осознавать необходимость корректировки избранного курса. Однако скорость набрана такая, что резко остановиться не удастся. А тормозного пути просто может не хватить, чтобы остановиться до уже находящегося в опасной близости пограничного столба. 

Высокие чиновники, кто, подобно экс-министру культуры Павлу Латушко, Владимиру Макею, теперь вот и Игорю Бузовскому, начали говорить о необходимости усиления внимания к национальным особенностям белорусского народа — это те, кто сидит в автомобиле и понимают, куда их несет. 

Чиновники более низкого ранга — это как раз винтики и шестеренки автомобильного механизма (не будучи автомобилистом, автор не решается прибегать к более конкретным аналогиям). Механизм за столько лет интеграционной истерии набрал скорость, мчится по направлению к России, и остановиться может лишь в том случае, если будет дан однозначный сигнал о необходимости торможения. 

Проблема заключается в том, что ни одно из упомянутых лиц не является достаточно авторитетным в глазах низовых звеньев государственного аппарата, чтобы его заявления были восприняты как такой сигнал. У нас ведь недаром даже губернаторы являются генералами: чиновники существуют в условиях жесткого единоначалия, почти армейского. И сигнал первостепенной идеологической важности может быть воспринят лишь в том случае, если он исходит из уст первого лица государства. 

Когда во время предвыборной кампании 2010 года Владимир Некляев говорил о том, что в случае избрания не будет принуждать людей переходить сразу на белорусский язык, а будет действовать личным примером, он говорил, хорошо понимая психологию государственного аппарата. Одно дело — ритуальные слова «по случаю» (как, например, можно трактовать место, время и смысл сказанного в комментарии БелТА Игорем Бузовским — праздник все-таки белорусской письменности, а не братского единства). Совсем другое — повседневная практика политической жизни. Одно дело — Александр Лукашенко говорит, что все чаще употребляет белорусский язык в общении с младшим сыном. Совсем другое — статистика выступлений главы государства на двух государственных языках. 

В конце концов, заведующие идеологическими отделами горисполкомов — далеко не идиоты, за места свои держатся, а потому четко разделяют, где нужно послушать и поаплодировать, а где — принять к исполнению. 

Вот как раз сигнала принять к исполнению белорусизацию хотя бы в мягкой форме не было и нет. И не будет. Просто потому, что она сопровождалась бы ростом политического дискомфорта для главы государства, принявшего для себя когда-то определенные правила политического поведения и воспринимающего каждое выступление на белорусском языке чуть ли не как жертву, как уступку неким враждебным силам. Отступить от этого правила — значит, переступить через собственные привычки, а этого Александр Лукашенко никогда не любил. 

Напомню историю, когда-то рассказанную экс-главой Администрации Леонидом Синицыным, о том, как выбиралась экономическая модель белорусского государства. 

На закрытом совещании Сергей Линг (вице-премьер и куратор экономического блока) рассказал тогда, какие модели в принципе могут быть применены в современных белорусских условиях. Произошел традиционный спор «плановиков» и «рыночников». Тогда президент спросил, кто из присутствующих знает, как работать в условиях рынка. Оказалось — меньшинство. И кто знает, как работать при плановой экономике. Разумеется, «специалистов» нашлось значительно больше. «Вот видите, — резюмировал Александр Лукашенко, — будем строить то, что знаем». 

Сейчас в государственном аппарате все меньше осталось чиновников, знающих, что такое «Белорусская Беларусь». Реакция на небезызвестные граффити в этом отношении весьма показательна. Вряд ли можно трактовать задержание граффитистов силовиками как попытку захвата очередной группы «политических заложников»; в конце концов, это как раз они и после выборов всегда успеют сделать. Скорее, сработала «политическая маркировка»: белорусский язык, пропаганда белорусскости, даже если речь не идет о прямой политической угрозе существующему режиму, — признак врага. 

Напомню еще один политический апокриф, восходящий к 2006 году. Тогда группу молодых людей, зашедших в расположенное в опасной близости к Октябрьской площади кафе согреться, выпить кофе и посетить уборную, якобы арестовали по телефонному звонку хозяина на основании того, что те говорили по-белорусски. 

Вот такая маркированность белорусским языком вовсе не исчезла. Скорее, наоборот: ситуация в Украине активизировала в Беларуси антинациональные силы — причем и на бытовом уровне. Активизация их внизу и отсутствие внятной позиции вверху заставляет чиновников реагировать на тот сигнал, который четче и сильнее. И «счет» пока — вовсе не в пользу национально ориентированных сил. 

Потому — не будем питать иллюзий.