Александр Федута: Сейчас хреново всей стране. Но впереди – Новый год. А значит, новые надежды…

2011 год был для меня на редкость тяжелым. Встречал я его приход в следственном изоляторе КГБ Беларуси №1 – в той самой «американке», о которой многие слышали, но в которой, к счастью, не всем удалось побывать.

Воспоминание о ночи с 31 декабря 2010 на 1 января 2011 года сохранилось, но я не рискну охарактеризовать те чувства, которые оно у меня сегодня вызывает.

Дело в том, что нашей камере запретили встречать Новый год. Телевизор у сокамерников был изъят еще до моего задержания: явно готовились к приему «гостей». И мы, четверо мужиков, открыв купленную по заказу одного из нас бутылку кока-колы, наполнили пенистым темным безалкогольным химсоставом металлические кружки, содвинули их разом тихо-тихо (чтобы контролер не услышал стука «бокалов») и выпили. Закусили мандаринами – самый тюремный фрукт, создающий праздничное настроение. И начали вспоминать самых дорогих людей.

Я вспомнил маму.

31 декабря – мамин день рождения. В 2010 году ей исполнилось бы восемьдесят пять лет.

Так начался для меня 2011 год.

Потом я пересчитывал все знаменательные даты.

14 февраля, в день святого Валентина, меня перевели в одиночную камеру. Думаю, это было совпадением. Но зато это же стало и лучшим подарком. Потому что вдруг начала работать почта, и мне стали относительно регулярно приходить письма от жены, Марины. Наверное, сотрудники почты узнали откуда-то – или догадались, - что я сижу в одиночке. И письма начали поступать – ну, просто чтобы Александр Федута не сошел с ума.

8 марта я тоже был в одиночке. Но мой друг, Михась Скобла, вдруг решил ее поздравить. И привез ей розу – от одного ее толстого поклонника, который каждый вечер в 22-00 читал ей вслух Гумилева. Откуда Михась узнал об этом – ума не приложу! Догадался, наверное…

А 8 апреля, в четырнадцатую годовщину маминой смерти, меня выпустили из «американки» под подписку о невыезде.

Может быть, это было совпадением. А может, мама оттуда, сверху, молилась за своего непутевого сына, и молитва ее была услышана.

И потом было очень тяжело. Год был страшным, потому что, один за другим, уходили из жизни многие дорогие мне люди. И я никогда не увижу и не услышу больше Валентину Михайловну Ковтун, Виталия Владимировича Скалабана, Натана Давидовича Тамарченко, Елену Анатольевну Щербакову… Разные люди с разной судьбой, но я любил их…

Год 2011 принес мне страшное потрясение – как и всей стране. 11 апреля был взрыв на станции «Октябрьская» минского метрополитена. Я забыл дома часы и отключил мобильник – чтобы не мешали разговаривать с друзьями в кофейне на углу проспекта Независимости и улицы Козлова. И прозевал время, когда должен был сесть в метро и поехать домой. Так я опоздал на поезд, который прошел по той злосчастной станции в ту злосчастную минуту.

Не могу сказать, что дальше страх рассеялся. Государственная пропаганда в один голос начала увязывать в ту минуту взрыв с деятельностью политической оппозиции. И те, кого выпустили из «американки» за три дня до взрыва, наверное, почувствовали, как нас всех загоняют в клетку на скамье подсудимых. Как потом, в момент обсуждения мотивов, которые якобы подтолкнули двух «гениальных» пацанов-пэтэушников устроить этот взрыв, вновь и вновь всплывала эта тема, и все, кто имел хоть какое-то отношение к политике, вновь чувствовали близость этой клетки – и молниеносное прикосновение – просто – прикосновение, не больше – холодного ствола револьвера к ямке на затылке твоей головы…

Хотя к политике отношение мы имели, а к взрыву нет…

И было обжигающее ощущение радости от того, что Ирка Халип вернулась к сыну. И от того, что Миколе Статкевичу и Марине Адамович разрешили пожениться. И ощущение боли и стыда от того, что Алесю Беляцкому так и не дали свидеться с отцом, дни которого – и это знали уже многие – сочтены…

Но самым сильным потрясением стал для меня рассказ Марины о том, как она покупала для передачи мне в одиночку помидоры. Я попросил ее в письме: не нужно покупать большие помидоры – разрезанную помидорину негде хранить. И она пошла покупать черри, хотя они и стоят дороже. Но я тогда не знал, что они стоят намного дороже. И на рынке, торгуясь с ней за свой товар, показавшийся Марине перезрелым, продавщица в сердцах рявкнула:

- Да что – в больнице вашей негде хранить? Принесете завтра новые…

- Завтра не примут, -- сказала Марина. – Мне не в больницу. Мне в тюрьму…

- Коррупционер? – продолжила на повышенном тоне продавщица.

- Нет. Политический.

- Погоди, девка, - сказала ошеломленная продавщица. – Я знаю, что тебе нужно.

И она действительно принесла упаковку черри – красных, но не перезрелых, а как раз таких, чтобы неделю пролежали на тюремном столике. А потом перевзвесила апельсины – сказав, что обсчиталась. И заменила несколько штук новыми. Так что апельсины те потом в «американке» оказались небывало сочными и сладкими, ни одной апельсинины сухой не попалось.

И, провожая Марину взглядом, продавщица сказала напарнице:

- Мы думали, что нам хреново. Это ей – хреново…

Сейчас хреново всей стране. Но впереди – Новый год. А значит, новые надежды…

Я могу пожелать всем белорусам только одного. Немного удачи и солидарности. Чтобы каждый день апельсины – у нас здесь, на свободе – были сочными и сладкими, и ни одной сухой апельсинины не попалось.

И чтобы свобода была свободой.